Лейся дождь на поля чтоб не высохла земля ноты золина

Море никогда не бывает одинаковым, однообразным, то яркое, слепящее, то серое, темное, но чаще бутылочного зеленоватого цвета, оно тянет меня, как магнит, от берега, туда, к горизонту, где кончается обыденность. В этом риске, в тогдашней отваге была многослойная радость, она разветвлялась. Она освещала своим ярким светом даже тусклый, безрадостный быт, даже голод, усталость, побеждала метель и мороз. Майте так же решила петь в одиночку, однако уже на следующий год, дуэт Баккара был перезапущен. На роль второй половинки, была приглашена известная пианистка Джейн Комерфорд. Через год её сменила другая поп-дива &ndash Мариса Перез, но и она не задержалась в группе Баккара долго. Не смотря на то, что партнёрши Майте менялись с регулярной постоянностью, группа продолжала пользоваться успехом исполняя песни 75-х. Иногда ведь достаточно одного только слова, чужого, чтобы вспыхнуло все огромное, пережитое, свое, и потребовало себе соответствующего действия. Сегодня весь день в лесу кричат дети, звучит музыка, сигналят машины. Птиц сквозь эту суматоху не слышно. Они отлетели куда-то. Или притаились от страха, укрывая своими крылышками птенцов. Под старожилом дубом растет земляника, встречаются белоголовые лесные шампиньоны, дождевики, но чаще можно встретить брошенные бутылки и огромные, словно ведьмины знаки, седые кострища: это Мамай погулял, то есть, нашен­ ские туристы. Вон они бренчат бестолково на гитарах, выщипывая, как занозу, тягучую мелодию, в грязных, измятых, как будто нарочно запачканных шляпах, с растрепанными бородами это парни, а девушки в шортах и в брюках, подстриженные под хулиганистых мальчишек, с вульгарными, хриплыми, прокуренными голосами, с рюкзаками за спинами, отчего они издали странно похожи на тощих двугорбых верблюдиц. Может быть, после войны, после тяжелой физиче­ ской нагрузки, мне стало этой нагрузки не хватать, поэтому и бессонница? Не знаю. Ах, так вот что происходит между мужчиной и женщиной, о, Боже! Как это мерзко! думала я и отворачивалась от женщины, чтобы та не заметила, какое у меня на лице выражение. Я еще не знала ничего, но что-то мысленно дорисовывала, прибавляла, и мне делалось страшно. Нет, нет! Только не я! Я не сделаю такой гадости никогда! Я вообще никогда никого в жизни не буду любить. Если только в жизни это называется любовью. Сколько горьких воспоминаний о тех сладких незабываемых днях Победы!.. И дом такой уютный, и свежая рыба на сковородке только что из Одера. И мой молодой муж Виктор, гоняющий под окном на мотоцикле. Я выглянула в окно, а он крикнул: Прыгай! и я прыгнула хоть и первый этаж, но очень высокий, дом с подвалом, на высоком фундаменте. И мы помчались по набережной вдоль Одера, а на сковородке горели на огне рыба и оладьи. И вся квартира была в цветах нарциссы, тюльпаны и гиацинты. И огромная, свирепого вида, но такая послушная Молли. Ляжет на диван, голова на одном подлокотнике, а хвост свисает с другого. Отца помню очень красивым, молчаливым и всегда чем-нибудь недовольным. Мать очень доброй, веселой, иногда в слезах, но с песней: она клала набок некрашеный табурет, стелила на него подушку и коврик, и усаживала меня возле печки-голландки. В трубе посвистывал ветер.